Танец кобры

Я ввожу для себя тешащее моё самолюбие понятие “грековская классика”, которое означает хорошо замаскированную бабскую писанину с розовыми соплями под стихотворение от мужского лица, сдобренное острыми словечками. “Танец кобры” идеально сюда подходит, за исключением того, что это недопесня, и ещё немного, и оно превратится в очень очень убогий реп.

Это я стоял тогда на платформе.
Ждал электрички, людьми накормленной,
Ты бросилась мне на шею, милая
С нежностью сытого крокодила.
Я смотрю как ты тащишь меня ко дну.
Я смотрю как ты тащишь меня ко дну.
Тревога раздувает свой капюшон,
Здесь так душно, что я режу воздух ножом.
Тревога сжимает тело в кольцо,
Бросок! Впрыскивает яд в лицо.
Это я метался из стороны в сторону.
Смотрел на тебя с мольбой и укором,
Ты рушила мой болевой порог,
Вгрызаясь своими глазами мне в бок,
Ты теперь мой каждый поздний звонок.
В дверь, в тело, в душу, тобой укушенную.
Ты тот миг, когда я, не чувствуя ног.
Твои липкие губы смываю в душе.
Ты тот миг, когда я, почти сутки не спавший,
На балконе пронзительный воздух нюхаю.
Ты триста одно значение принявшая
переменная
в моей формуле
шлюха!
Я смотрю, как ты тащишь меня ко дну.
Я смотрю как ты тащишь меня ко дну.
Тревога раздувает свой капюшон,
Здесь так душно, что я режу воздух ножом.
Тревога сжимает тело в кольцо,
Бросок! Впрыскивает яд в лицо.
Как сок. Впрыскивает яд в лицо.

Берегисебя

и снова от мужского лица!


Ты не слушай, что я говорю, вообще.
В мире много других интересных вещей,
Начиная от музыки и новостей,
И заканчивая тишиной.
Я хочу тебя любой ценой.
Развлекал бы весь день тебя болтовнёй,
Ну ещё бы.
Но только от моих слов у меня уже в язвах всё небо.
Мне остаётся лишь сглатывать кровь и гной.
Ради Бога, не ной.
Не рассказывай мне про их смех, про их жалкий гогот.
Что ругают за то, что живёшь, как они не могут.
И за то, что тебе не сидится на месте.
Ради Бога, не лезьте.
Ради Бога, дайте ей быть собой.
Присылая на почту мне тонны писем,
Да, мои слова чересчур возвысили,
Я прошу об одном: береги себя.
Береги СЕБЯ. Свой стержень и свой покой.
Если б было так трудно, налилась бы игристым,
Собрала бы все вещи и “Hasta la vista”.
Да остановись ты.
Не нужно искусанных губ,
Тебе просто нужно вступить в мой клуб.
И не ищи никакого подкожного смысла.
Ты просто слишком зациклена, ты чересчур зависима,
И я прошу об одном, малыш, береги себя.
И не трать кислород, если мысленно ты уже труп.

 

 

l_ove-evo_l

 

Ну куда ты пошла? Хорошо, только дверь закрой.
А то знаешь как дует, когда тебя рядом нет.
Я заметил, у всех твоих платьев чудовищный крой.
И помада тебе не к лицу, отвратительный цвет
.
У тебя вечно всё не так, вечно всё через задницу:
То весёлая ты, то надутая, словно гусь.
Как такая как ты мне вообще умудрилась понравиться?
Иногда смотрю и прям-таки диву даюсь.
А ведь нет: люблю же, терплю, потакаю всем прихотям.
Только где благодарность? Вот этот кивок головой
За неё мне считать? Иль когда подбородок выпятив,
Начинаешь меня ты злить, когда я уже злой?
Когда я готов четвертовать тебя, думая “Вот же ж…”
Так давай, уходи, спасай свою нежную шкурку.
Наори на меня, вперёд. А громче ты можешь?!
Нет, ты можешь лишь нервно тушить окурки.
Мне об лоб, прожигая его до самого мозга.
Ты во всех городах, в каждой женщине, что мною вертит.
Уходи, потому что глаза твои словно розги.
И моё наказанье – терпеть их до самой смерти.

music:
Florence and The Machine – Bedroom Hymns

Newborn pony

Я видел, как новорожденный пони
На непослушных ему ногах
Вставал. И трясся будто в агонии.
Я видел смелость в его глазах.
Как жизнь шла от одного к другому,
Сверкала алой кровью на  рукавах.
И целовала тех, кто давно впал в кому.
Как мы вращались в чужих кругах.
Я видел, как воздух, густой от слёз,
Буравила нервно, прокурено лесть.
Как где-то поезд сходил с колёс,
А кто-то никак не мог с них слезть.
Я видел, как новорожденный пони,
На непослушных ему ногах
Упал. И сломал свои хрупкие голени.
Я видел, как всё превращалось в прах.
Как сброд победителей в клещи зажал.
Как слабые сильным фривольно тыкали.
И как здравый смысл трещину дал,
Я видел. Пойду и глаза себе выколю.

 

ритм скачет, потому что я так хочу, заткнитесь

music : Kills – Ura Fever

 

Моей незнакомке

 

Когда вы пришли, мои первые муки совести,
Я встретил вас во всеоружии.
Совсем неготовый один эту боль нести,
Я был тогда пьяный, простуженный.

Когда ты пришла, моя первая совесть,
Я свечи зажёг, я вино открыл.
Я богат и весел, и вроде бы всё есть,
Лишь тобой не владел до этой поры.

Ты так долго и страстно меня бранила,
Что в углах твоих губ вспузырилась пена,
И с невесть откуда взявшейся силой
Колотила меня, больного, об стену.

Разбивала меня, как чайное блюдце,
На границе земного ада и рая.
Мои раны легко бы могли затянуться,
Только я ведь корочку отдираю.

Я рассказал бы тебе, как меня разрывало на части.
Как я пил и гулял, развращал и страдал от лени.
Но я и так непосредственно принял участие,
В твоём быстром, ежеминутном растлении.

Теперь ты со мной, моя грешная Совесть.
За моей спиной, с фингалом под глазом.
Знаешь, я ведь готов хоть пудами соль есть,
Лишь бы ты приходила ко мне раз за разом.

Вечно слышать, как ты, каблуком звеня,
Примеряешь наряды, танцуя от скуки.
И без всякой надежды исправить меня,
Отзываешь отряды, умываешь руки.

Sea-you-are-slut

 

Море, отчего ты такое грустное?
Ты лежишь и слушаешь снизу,
Как фригидные скучные облака,
В таких же девственных небесах
Льют гадости, с завистью на весах,
Испуская их гневным узорным ртом.
Нет ничего зазорного в том,
Что при всей своей страшной, чудовищной глубине,
Где заблудится дьявольское отродье,
Ты пускаешь людей погреться в воде,
Поплескаться на мелководье.

Море, отчего ты такое мнительное?
Почему так важен шелест чужих насмешек?
Ты не слушай, что говорят о тебе в портах,
Что тебя покорили все, побывали на всех берегах.
Что не дать за тебя ни гроша, ни рубля.
Им не знать тебя дальше носа их  корабля.
Им не слушать прибой за своей же кормой,
Позабыв о том, каким было ты неприступным.
Когда их манило своей лазурной волной,
Осыпало их солью крупной.

Море, отчего ты такое злое?
Так неистово бурей дышишь.
Так жестоко пускаешь все силы на свой же страх,
Неосмысленно и невпопад,
Бьёшь кости, со злостью швыряя их в ад,
Собирая несчастных утопших себе в карман.
Может быть, потому, что ты океан?
И твои берега не дано никому познать,
Лишь до дна опустившись холодным трупом,
Может быть, лишь тогда перестанут тебя ругать -
Оцарапавшись солью крупной?

Летающий


Шумной толпой оклеветан и втоптан в грех,
Всем так смешно, но мне веселее всех.
И я поднимаюсь с колен, ибо я человек.
Это ли жизнь или просто удачный трек?

И ты надо мною смейся, себя не жалей.
Так, чтобы лопнули стёкла у всех фонарей.
Так, чтобы мел с потолка мне за шиворот сыпался.
Ты ли мой сон, или я до сих пор не выспался?

Я ли парил над вами безумной пташкой,
Так высоко, что галопом бежали мурашки.
Рухнувший вниз, так сильно, что кости взвыли,
Я разучился летать, или сломаны крылья?

Грешной толпой оправдан и взят в короли
Весь в синяках и ссадинах, весь в пыли.
Смейтесь, лихие, над тем, как меня разукрасили.
Это ли жизнь, на нее ли я дал согласие?

Богом забыт и тобою, брошен на снег.
Но я поднимаюсь с колен ибо я человек.
Сам себе крылья вправляю, беру разбег.
Это ли жизнь или просто удачный трек?

 

Начало моего нелюбимого декабря. Кругом снега, а я хочу на море.

Luscious

Ты пришла, ароматная, села ко мне на колени.
Целовала меня, и платье себе помяла.
Вижу в зеркале я, что рога у меня оленьи.
Ибо с кем ты мне только, родная, не изменяла.
Разозлённый сижу, молчу, словно в воду опущенный.
Как дурак, ей Богу: рогатый, в губной помаде весь.
Размышляю, когда же ты мною была упущена.
Как же так у меня ты налево ходить повадилась.
Помню, как по утрам ты шуршала колючей кофтою.
Отдирала с противня гарь деревянной лопаточкой.
Уж не знаю, сколько я дал за любовь твою.
Но тебе в любом случае было бы недостаточно.
Я смотрю на тебя, и кажусь извращённо глупым.
Позабытым на поле боя живым солдатом.
Так и тянет сложить возле рта свои руки рупором.
И накрыть тебя искромётным, несчастным матом.
Но соски твои злые навстречу из платья выскочили.
И тоска по ним как навалилась тяжёлой грудою.
Но я взял себя в руки, собрался, глазищи выпучил.
И пошёл на тебя войной, руками орудуя.
Изорвал на тебе одежду в психозе, как зверь какой.
На кровать тебя бросил, избил, излюбил, измучил всю.
Я хотел тебя съесть, но был съеден твоею истерикой,
Словно тигр, который рычать ещё только учится.

Я наслушался множества диких  и страшных угроз,
Обвинений в том, какой я ужасный засранец.
Не боюсь твоих криков, ударов, скандалов и слёз.
Я сожру тебя, и никому ничего не достанется.
Я запру тебя дикую здесь, пока злость твоя вся
Не устанет хлестать из груди, как из свежей скважины.
Извинюсь в сорок пятый раз, знаю, так нельзя.
Уложу тебя спать в постель, и сожгу тебя заживо.
image :  Danielle Tanner