Ivy

 

Не поэтесса я, твою мать.
Да и никто из тех, кто тебе, может, нужен.
Хорош за дуру меня держать
И врать,
Как ты сильно устал и загружен.
В тебе ни грамма олд скула, ни капли фрика.
Лишь только чёткие скулы
И глаза цвета базилика.
А я, возможно, устала по ним вздыхать.
Не поэтесса я, твою мать.

Prickle

На обшарпанной полке, вся перевязанная,
В свитере как у Рона Уизли.
Ты сидишь, под глазами косметика смазана.
Вся разбитая, злая, как медведица гризли.

Ущипнула глазами за душу, и холодно.
Терпела несколько дней, наконец взорвалась.
И не сказать, что живу, вроде как-то  голодно.
Поцелуй меня что ли, уйти торопясь.

Я бросаюсь на вилы, утопая в сарказме
Огрызаюсь, рыча, на мгновение лишь.
Отвечаю язвительно, это заразно,
А ты бьёшь сгоряча, да что ж ты творишь.

И дыша этим вечером, диким и пьяным,
Я не слишком-то вежлив, не в силах терпеть.
Снова меж указательным  и безымянным,
Зажимаю свою неизменную смерть.

И дымлю ею в воздух, ступеньки топча,
Исчезаю с эспрессо за поворотом.
Всё, что наговорила ты сгоряча,
Я наивно держу в себе ради чего-то.

До смешного доходит, да и хватит уже.
Я избил в исступлении всю пыль под ногами.
Минус десять минут на восьмом этаже.
Cловно тысячи лет пролетели часами.

Бобёр Михаил

Бобёр Михаил никогда не понимал людей. Они любили пихать ему в пасть древесину и гладить по голому хвосту, хотя свои хвосты прятали, да и ели что-то куда более вкусное. Бобёр Михаил всегда считал их странными существами, но благодаря своей бобриной толерантности смог смириться с большинством причуд. Но всегда оставалось что-то, что бобёр не понимал.

Каждый день люди приходили домой и садились перед светящейся коробкой. Перед ней они занимались разными делами, которых бобёр тоже не понимал. В светящуюся коробку люди смотрели, как на что-то живое, они смеялись, плакали, радовалась и грустили, сидя перед коробкой. Бобёр не понимал.

Иногда люди что-то засовывали в коробку. Такие маленькие штуки. Люди подолгу искали дырочки для этих маленьких штук и никогда не могли воткнуть эти штуки с первого раза. Бобёр видел разные такие штуки и совершенно везде. Бобёр не понимал.

Оказалось, что в светящейся коробке у людей помещался целый мир. Бобёр знал, что такое почта и магазин, даже бывал там, но не понимал, откуда они в коробке. Люди были странные. Они всё время кричали, что коробка виснет, но коробка не висела, а стояла на месте. Люди вообще кричали много глупостей. Они злились, что не могут войти в сеть, хотя сидели на месте и никуда не ходили, и сетей Бобёр никаких не мог найти, сколько ни искал. Иногда люди кричали, что у коробки пропадает интернет. Бобёр не знал, что такое интернет, но точно знал, что у коробки ничего не пропадало, и всё оставалось на местах. Иногда ему даже хотелось сказать об этом людям.

Люди пристёгивались к коробке разными нитками, которые Бобёр Михаил не мог перегрызть. Они надевали себе на уши какие-то нашлёпки и начинали смешно дёргаться и шевелить губами. Бобёр не понимал.

После недолгого общения с людьми Бобёр начал разбираться в интернете. Он сразу уяснил, что лиса лучше оперы, но хуже хрома. И то, что большая буква “е” – экскременты.

Когда Бобёр зарегистрировался “вконтакте” он долго не мог понять, почему это слово пишется слитно и  почему там все ругают Павла Дурова. Тогда Бобёр узнал, что на самом деле светящаяся коробка никому не нравится, и люди просто порабощены. Бобёр не понимал.

Когда Бобёр узнал про Спрашивай.ру и Джастина Бибера, он совершенно перестал понимать.

Бобёр Михаил больше не подходит к светящейся коробке, зная, что она несёт зло и разрушения. С тех пор Бобёр Михаил наблюдает за людьми со стороны. Обернитесь, возможно, Бобёр Михаил тихо стоит сзади Вас, и он всё ещё не понимает.

За очаровательного толстого бобра отдельное спасибо непризнанному гению А.К.

Splinters and giblets


Осколки и потроха.
Цветные пальто и пустые калитки.
У шлюх как всегда сезонные скидки.
Да кто здесь не без греха?
Осколки и потроха.

Пустая обочина.
Я ждал тебя час, я ждал тебя год.
И я понимал, что никто не придёт.
Я знал, что всё кончено.
Пустая обочина.

Я знаю, ты маешься.
Твоя голова тебя же убьёт.
Ты снова рыдаешь, один чёрт поймёт,
На что ты обижаешься.
Я знаю, ты маешься.

Ты мне больше не нужна.
Ты мне не нужна со своей любовью.
Огонь прогорел, подпалив мне брови.
Ты мне за два года мучений должна.
Ты мне больше не нужна.

Осколки и потроха.
Я пил, сколько мог, и по ночам колобродил.
Я всех перепробовал, всех перепортил.
И, знаешь, ты так плоха.
Осколки и потроха.

FucKids

Всё настолько солнечно и позитивно, что аж тошно. А расслабляться, между прочим, нельзя. Лето заканчивается, а значит,  что пройдёт пора весёлых ярких фотографий с желтенькими градиентами. Пришло время трансформироваться из милого и общительного человека, собственно, в злорадное чудовище. И сразу в тему, пожалуйста, злое ироничное стихотворение, которое никому, кроме меня не нравится.


Здесь детский садик, идиллия, смех.
Вот они дети – играют.
Максим у девчонок имеет успех.
Максима здесь все обожают.

Он дружит с Наташей, Мариной и Катей,
К нему даже Настенька клеится.
Так дальше пойдёт, и я вас уверяю,
Максим очень долго не женится.

А вот Владислав, он крутую машину
Хочет водить осторожно.
Но крутая машина будет у Димы,
Что тырит в столовой пирожные.

А здесь Маргарита рыдает картинно,
И, может быть, будет актрисой.
А тут Анатолий доносит на Диму,
Он будет по жизни крысой.

В беседке Катюша, пурпурный берет,
Целуется тихо с Мишуткой.
Ей Миша за это дал пару конфет,
Катюша пойдёт проституткой.

Вот щуплый Сергей,
Он прекрасно воспитан,
И девочкам всё уступает.
Вот пухлая Зина, такие как Зина,
Сергеев к рукам прибирают.

А вот наша гордость – смышлёная Вика.
Она всё умеет, всё знает.
На папу у Вики поди – посмотри-ка,
Он здесь все вопросы решает.

Викуля успешна, талантов вагон.
И каждый день в новом платьеце,
Красива, умна, и её телефон
Дороже, чем у воспитательницы.

А этот мальчишка любит дружить.
Общительнейший Ермолка.
Он про каждого гадость горазд сообщить,
Хорошо будет жить, но недолго.

Прогулка окончена, дети бегут
Обедать борщом с пампушками.
Все беды, что были представлены тут,
Им кажутся только игрушками.

 

Вышло не слишком закончено,  но пока желания дописать не было. Буду надеяться, что появится что-нибудь ещё, более серьёзное.

 

Не выспавшаяся

Она каждый день ждала нас возле ворот. Она встречала поезда, на которых нас привозили умирать. Мы были русские, евреи и цыгане, а она была немкой. Некрасивая и нескладная, с красными, налившимися нашей кровью глазами и синей кожей. Она жила недалеко от лагеря и задыхалась от запаха наших сожженных тел, она не могла спать от наших криков и предсмертных стонов, и потому всегда была не выспавшаяся.
Она приходила каждый день к чугунным воротам, за которыми едва можно было что-то разглядеть. Она встречала наши шеренги, стоя на коленях и прося прощения. Мы не всегда говорили по-немецки и часто не понимали её, но знали, что она не из тех, кто ненавидит нас.  Она плакала и сжимала кулаки возле сердца, пару раз она кидалась к нам с заплаканными красными глазами, не выспавшаяся.
Она была уже немолода, но наверняка одинока. Умирая в газовых камерах, все мы думали, что её сын или брат сейчас на войне, убивают русских, евреев и цыган, а она знает это и просит прощения.
Её всегда прогоняли. Избивали до полусмерти, валили на землю и долбили прикладами и носками сапог. Но никогда не убивали. И не потому, что она была арийкой. Мы знали, что не трогают её для того, чтобы завтра она встретила новую шеренгу людей, приехавших на поезде, чтобы она бросилась к трупам, что выносили из вагонов. В дороге выживали не все, и умерших просто бросали на обочину, а она их хоронила. За это её тоже избивали, но оставляли в живых.
Для всех нас не выспавшаяся стала Матерью, а для каждого немецкого солдата – Совестью.
Она умела подарить каплю надежды тем, кто уже шёл на верную смерть, и, умирая в газовых камерах, молясь за всех, кто ещё остался жив, мы не забывали помолиться за не выспавшуюся.

Назови свой парфюм

Назови свой парфюм. Я принесу тебе снега на подоконник.
И твои птицы с утра отморозят перья.
Ты будешь смеяться, darling, но я параноик.
Ты вроде бы тоже, но я в это смутно верю.

Засобиралась домой, но я поймал тебя на пороге.
И размотал километры шарфа с красивой шеи.
Забрал перчатки, согрел под пледом босые ноги.
Ты говоришь, что устала, но я в это смутно верю.

Не отвечай на звонки. Давай в тишине посмеёмся.
Я перестану тебя хвалить хотя бы на время.
Ведь мы ещё никогда с тобой вот так соберёмся.
Ты говоришь, что есть шанс, но я в это смутно верю.